- Наши люди готовы к бою за Учредительное собрание. Для организации нужно только одно...

- Я понимаю... Оружие?

- Нет. Деньги.

На какую-то долю секунды генерал испугался, что покраснеет, потому что Пуанкаре впился в него своими пронзительными буравчиками, будто в душу влезал. Потом Пуанкаре подвинул генералу блюдо и сказал:

- Вот сыры. Они прекрасны.

ЛУБЯНКА, 2

_____________________________________________________________________

Дзержинский отошел к окну. Над городом занимался промозглый рассвет. По-прежнему хлестал шалый весенний ливень. Где-то далеко звонили колокола.

- К заутрене, - тихо сказал Владимиров.

- Послушайте, Всеволод, - спросил Дзержинский, - а вы часто проклинаете все и вся? За то, что у вас нет имени, нет семьи, нет дома?

- Часто.

- После Ревеля я обещал вам отдых.

- Его не будет?

Дзержинский покачал головой.

- Я понимаю. Куда?

- К Меркуловым. Во Владивосток.

Дзержинский включил настольную лампу. В комнате стало сине. Черный провал окон был словно вдавлен в серое небо. Над Лубянкой летели белые голуби. На Красной площади малиново перезванивали куранты. Дзержинский положил руку на плечо Владимирову, долго смотрел ему в лицо, а потом тихо и до боли грустно сказал:

- Когда возвратитесь, Всеволод, обязательно заведите двух сыновей. А еще лучше - двух сыновей и дочь. Память отцов хранят дети. К обелискам я отношусь отрицательно, да и потом Древний Рим доказал всю их относительность. К тому же людям вашей профессии обелиски не ставят. Вы относитесь к той категории людей, которые призваны быть маршалами без имени, о которых никогда не узнают победители-солдаты. Молчаливый героизм. Мужественный. И самый трудный. Так-то. Ну, давайте пить чай.

Дзержинский намазал маслом кусок хлеба, посыпал сахаром и, положив на тарелку, разрезал на несколько ломтиков.